Интервью с министром обороны Российской Федерации Анатолием СЕРДЮКОВЫМ.

- Анатолий Эдуардович, три года назад вы были назначены министром обороны России. С чего начиналась ваша работа на этом посту?

- Назначение на пост министра обороны было для меня полной неожиданностью. Как минимум полгода понадобилось для того чтобы осмотреться и войти в курс дела, чтобы появилась некоторая ясность и определенность в отношении последующих действий. Кстати, уже после того, как министерство обороны возглавил С. Б. Иванов, стало ясно, что практика назначения руководителем оборонного ведомства человека, не связанного личными и корпоративными узами с профессиональными военными кругами, оправданна. Это позволяет устранить протекционизм, клановость и субъективизм в проведении военных реформ, эффективно бороться с проявлениями коррупции в армии.

- То есть вы являетесь сторонником принципа гражданского контроля над вооруженными силами?

- Я считаю, что контроль над вооруженными силами должен быть. Военная организация не может быть вещью в себе. Иначе можно потерять, если хотите, чувство почвы, сопричастности военной структуры к общегосударственным установкам и реалиям жизни. В конечном счете, вооруженные силы

существуют для решения задач в интересах нашего общества. Это должно быть аксиомой для любого министра обороны. Возвращаясь к вашему вопросу, считаю, что гражданский контроль дает большие возможности плотно увязывать развитие вооруженных сил с потребностями государства.

- Какую задачу вы в ранге министра начали решать в первую очередь? Что показалось приоритетным?

- Безусловно, это была необходимость сокращения органов управления, которые, к сожалению, неоправданно разрослись. Приведу несколько цифр, которые характеризуют создавшуюся ситуацию. На Черноморском флоте, например, аппарат управления вырос в 1,4 раза, в то время как сам флот сократился почти в шесть раз. То есть армия стала напоминать перевернутую пирамиду. Сверху огромное количество генералов, начальников, управленцев. Внизу - малочисленный личный состав. Реально органы военного управления с учетом обеспечивающих подразделений достигли 52 тысяч человек. При этом максимальная численность боеспособной сухопутной группировки, которую мы могли сформировать в сжатые сроки для выполнения боевых задач, не превышала 90 тысяч. Мне кажется, что такая ситуация была ненормальной и нуждалась в срочном исправлении.

- Почему, на ваш взгляд, сложилась такая ситуация?

- Дело в том, что в процессе сокращения пятимиллионной Советской армии до ее нынешних размеров количество частей и соединений осталось в целом прежним. Соответственно неизменным было и количество офицерских должностей. То есть все оргштатные мероприятия происходили за счет сокращения рядового и сержантского состава. Личный состав большинства дивизий насчитывал до полутора тысяч человек, из которых половину составляли офицеры и прапорщики. При этом сохранялся полный штатный комплект техники и вооружения. А существовавшие части постоянной готовности, которых, кстати, было менее 15%, в случае начала боевых действий в лучшем случае могли сформировать батальонную тактическую группу. Оправдывалось это задачей максимального сохранения офицерского состава, для того чтобы впоследствии вновь развернуть массовую армию, рассчитанную на ведение крупного, почти глобального военного конфликта. Однако реальная жизнь

оказалась куда сложнее теоретических схем. Во-первых, офицеры без солдат не могут эффективно вести боевую учебу. Они теряют квалификацию, превращаются в людей, фактически не занимающихся своей профессиональной деятельностью. Во-вторых, неразумно ориентироваться на воссоздание массовой армии времен холодной войны в расчете на глобальный конфликт, вероятность которого низка, не имея при этом потенциала для противостояния реальным угрозам...

- ... как, например, угроза локальных конфликтов или агрессивных действий против наших союзников?

- Совершенно верно. Хотел бы, однако, сказать, что осознание опасности такого положения возникло еще до моего прихода к руководству министерством обороны, при принятии решения о создании частей постоянной готовности. В армии численностью более одного миллиона человек, по состоянию на 2007 год проходили службу 353 тысячи офицеров и 140 тысяч прапорщиков. То есть офицерский состав и прапорщики составляли половину всей армии! Изучение структуры передовых зарубежных вооруженных сил показало, что эта доля колеблется от 10 до 17%. Мы приняли за целевой ориентир 15%. Это означает, что к 2016 году количество офицерских должностей должно составить не более 150 тысяч. Отсюда вытекает и сложная во всех отношениях задача сокращения 200 тысяч офицеров и 140 тысяч прапорщиков.

- Какие действия были предприняты для восстановления нормальной структуры армии?

- В первую очередь был сокращен центральный аппарат до порядка 7 тысяч должностей, притом что мы еще недоукомплектовали некоторые необходимые нам службы. Кстати, именно это сокращение штатов управленческого аппарата и породило определенное недовольство. Далее. Доставшаяся нам система военного образования сложилась сорок лет назад и была создана под армию в 5 миллионов человек. Семьдесят два военных вуза выпускали до 18 тысяч офицеров в год. При этом материальная база большинства из них не обновлялась с момента создания, училища были маленькими, узкоспециализированными. Сорок лет назад они формировались с расчетом на контингент, на материально-технические возможности, социальные условия своего времени. На мой взгляд, жесткий казарменный режим надежно отбивал у молодых людей всякое желание связывать свою жизнь с армией. Половина выпускников увольнялась в течение первых трех лет службы. Мы сократили выпуск до полутора-двух тысяч человек, то есть до численности, достаточной для миллионной армии. Это открыло возможности для повышения качества военного образования. Мы укрупняем вузы, собирая их вокруг наиболее сильных и передовых, модернизируем материальную базу, и главное - программы обучения приближаются к университетским. Вводятся курсы по экономике, праву, финансам. Также к университетскому стандарту должна быть приближена организация учебного процесса и жизни курсантов. Надо уходить от казармы. При этом повышается ответственность при сдаче экзаменов. Мы никого насильно не держим. И при нежелании или неспособности учиться будем решительно расставаться с такими курсантами, не затрачивая на их обучение государственных средств.